Дыхание сердечной жизни
Дыхание сердечной жизни
Сон видел мечту, ветер слушал эхо. Мысль вдохнула созидающие семена в жизнь. Луна узнала чувства, встретив Солнце. Заря лила росу в сердечную утробу. Первоцвет хлебал аромат озарения. На волю рвалось сознание, проснулся спящий смысл. Суть заполнила поле зрения. Истина коренилась в душе. Неверие надеялось на судьбу, понукая в груди биться комок кровищ. Луч клонил сердцевину к отражению в нектаре. Блики резвились очевидностью, болела внутри основа. Время меняло звёздное небо, стирало единение. На развилке, где сошлись воля и плен, иное и схожее, небесное и земное, ум поводырь торопил за собой пульсацию вселенной. Средоточие исцелило тело пропитанное ядом соблазна и лекарством суда. Дыхание говорило родовым языком плоти, осознать через пылкий дух, воспламенение огня рассвета, которым загорается кровоток сердцебиения.
Барс-птица
Обитающий на бесплодных кручах снежный барс, был лют, но позволял с раскрытыми крыльями орлёнку восседать верхом на лохмах загривка. Сгибал ноги, забрасывал вниз хвост, прыгал к звезде льда. Видел козерожку-мать родившую бычка с взором рассвета. Росомаха сбила няньку с набухшими сосцами. Нарушитель акта созидания шёл к лёжке найдёныша. Выгнулось покрытое пятнами тело. С грозно открытой пастью барс издал вопль жизни Солнца освещающего событие. Накинулся на пожирателя падали и детей, когтями прижал голову паразита к камню. Не терзал злодея, не пачкал клыки, удавил в щели, свирепый лик сменил на оскал унижения. Советуясь с совестью, карал виновных, служил благу всех. Не забывал честного равенства возможностей. Спасённого младенца усыновил, заботливо катал верхом на сутулом хребте. Озарением ума просвещал всех в отношении живучести. Травоядные копытные: олени, козероги, лоси и изюбри паслись на цветочных склонах утёсов, порой сталкиваясь с изуверством. На кошачьих лапах барс обходил вершины. Беспорочно добывал пропитание, в сокрытом произволе правовым сердцем следил за соблюдением отпечатанных на скале звёздным дождём законов гор.
Вдох лазури
Тучи устали рыдать дождём, небо глотало лазурит синевы. В ясной капле росы блеснула Луна, скалились лики звёзд. На ресницы зари упал иней. Студёный ветер ласкал росток кашкары. Глухари пели о свадьбе. Бурундуки дарили подругам жар вздохов. Багульник сыпал лепестки в ручей, весна невзначай вошла в средоточие гор. Оленец счастье видел в достижении мечты, покорять вершины. Преодолев пики, терял сильную твердь воли. Обретя высоту, из бредовых недр шла одышка сердца. Мелькали за светом тьма, блеск за скудостью. Не поддался лени, вздыханию распахнул грудь. До дрожи вдох нёс мощь, до боли выдыхал горе. Веря в судьбу потерь, рогами ловил восходы в закатах. Раскрыв очи, глядел на озарение мечты. Румянец Солнца растопил лёд в запечатлённом чувстве. Луч гасил пережитое сомнение. Пленённая муками жизнь, забыла ложь неволи. След замыслов не исчез в бесцельном стремлении. Тропил тропу непосильных признаний, рождённых видениями души. Чуя оценку и уважение окружения, понимал самого себя.
Свет в утробе
В изголовье пустоты Луна разглядела сон. Заря качнулась, истина ушла, кровь кипятила мысли. Тело жаждало боли. Зачатая искра истязала судьбу, елозила в материном лоне. Мгла висела над бездной вселенной, туман закрыл землю, непрерывно ныл, наживал в сосцах молочную влагу. В кручине мук искал из тьмы выход к светильнику сил, молнию стряхивал с грозы в намёк сущности. Чутьём раздул уголь совести, в пламени вольности плоть ослепилась затуханием. Миновав плен желаний, в безразличие очей вернул лучи первоцвета Солнца. В исчезновении обрёл мечту следовать замыслу звёзд. Очнулся в скопище туч, говорил мудростью ветра. Младенец осознал прозрение частью проблеска света, яркость ума долей огня. Вне лжи взял в толк чувства, вникнул в ход Луны. Вобрал сияние разума равное небу, сознание вывел из рабства тлевших страстей, тень отчаяния отпустил на волю. Искал личную тропу в реальность, отличил лихву от ущерба. Бодрая мощь делала врожденные недостатки видимыми. Осенило снопом отблеска сочувствия светоносный̆ купол зенита вечное Солнце. Время считало роскошью, душой мечтало о неугасимости яви. Бесцельную немощь пробудившегося сердца питала избытком жизни.
Корень предков
Из глазных впадин глядел ум, из Преисподней рос порок. Опираясь на коренья поросль взлетела. Предки взяли в руки судьбу потомков. Добытые шкурки светлели от гнилушек в очаге, взгляд тлел лоском крохоборства. В кожаной сумке вздохнуло огниво о кремне и труте. Подпоясанный ремнём с ножом, человек терял свой стержень, осмотрел цветок Солнца. Время встало, лучи падали искрами, созревали луковицы веры, клубни смысла, рождать стебли успеха. Чаял душой, что за тучами тайга щедра, охота удачна. Верил, с небес срываясь до дна, звёзды превращаются в дар бессмертия. Не погряз в видениях, радовался изобилию, в нужде скорбел. Суть мира-растения свил с корневищем бытия, вернулся к своим корням. Дозрели подземные побеги. Каплями крови и пота на почве добра зацвели саранки. Нектар чувств пропитал съедобные корнеплоды. Изначальная сущность обрела рассудок, сердце спешило жить, Ударами безвозвратно мерило тропу к семенам черемши, прорастая в купол лазурный и возвращаясь к своему укоренению.
Зыбучее прозрение
Разбудив грёзу в утробе тверди, звезда вечным мерцанием явила прозрение оленцу от рождения незрячему. Луна во взгляде перевернула конец сна в начало. Сквозь хвою на ветру блеснуло Солнце. Ветер моросью окропил взор увядания. Отряхнула с оперения брызги, куропатка на суть мечты, ноги учуяли тропу судьбы, скрученную в круги. Навык обрёл реальные черты, интуицию через истину томило чутьё вникать в сущность. Разум глодала жажда наглядного представления. Душа внимала дар мудрости. Созерцание не сдавалось на милость слепой лжи. Мысль сомневалась, пространство и время пронзило умозрение. Таращились очи от восхищения. В воззрение потух пыл бездумной страсти. Зеркально зевала, мнила, смотрела, вникала память. Выгорала стыдом, от немочи воли вернуть в пристальные зрачки погасший свет. Не уснуло зрячее сердце под рассветной Луной. Зрелище красот жизни страшило покинуть переживания внутренней радости, из плоти вернуться в прах земли. На закате озарений слеза неба растопила покров пороков в шаткой вечности любования. Догадка осенила всеобщую ответственность всех за всех.
Резец рогов
Лучами снов Луна шагала по тучам. С тихим сердцем оленец боялся волка, просил сыча о помощи. Сметливая сова ловила тени бабочек, заметила спящего в логове медведя с клыками похожими на мощные рога. Оголец отломал у хищника грозный вырост резца, отходящий от корня. Роговые зачатки наложил на лобную и теменную кость. Хрящевая ткань пронзилась сосудами и окостенела. Загордился бодливым сучком зацепы, словно лезвием топора отогнал от стада лисицу. Увалень проснулся без обломков зубов, искал повсюду. Встретил отрока, тот молодой побег не отдал, колючку отточил со всех сторон. Беззубый топтыгин погнался за похитителем. Малец обомлел и вернул отростки. Шатун отпрыски вставил в дёсны. Понапрасну сердилось, но одумалось сердце, без ветвей на макушке. Решило прорастить заостренные наконечники резаков. Украшения из клювов птиц и отщепов копыт нашила душа подвесками на головной убор крылатой мечты. За Солнцем шла на вершину поскотины ускорить рост парных стрел от ползучих корешков.
Лёд судьбы
Луч Солнца не расплавил ледник непонимания. Скорбя об увядание, окаменели цветы. Медведь думал об оледенение жизни. Следя за капризом погоды, не уместился в зазор сна. Опавшей листвой тлела осень, ледышка Луна таилась в снежной туче переживаний. Звёзды утратили веру в грядущее рождение. Хрустел иней, ветер спустился в ложбину. Скованная изморозью сойка умолкла. С заусеницей в сердце звери коченели на ходу. В пустыне одиночества вдохнув щербины метели, о гололёд застудил когти шатун. Колкая позёмка небытия источала заряд чувств, скоблила душу изнутри. Внешнему застою не дали заснуть зарубки отчаянья. Лживая стужа шуги играла с судьбой. Прозрачный иней жёг кипятком забереги чувств. Осознав краткость времени, бродяга оценил студёную длительность, освобождающую от ошибок. Усваивал уединённо мыслить о худшем из зол в земных превращениях. Чуял чёрствость провала независимую от разума. Голод и холод удлинял мучения. Сквозь недуги в проруби глаз пустота Абсолюта сочувственно сверкнула цветом вечного льда. Вмёрзший в наледь самобытия равнодушный к гибели медведь вспомнил, как босиком блуждал по росам бессмертия. Вдох остудил погибель.
Листья-цветы
Солнце уснуло во тьме, вера жгла луч ума, гасла заря, ночь остыла, свирепел ветер, туча грозила градом. Замёрзли слёзы ручья, затих щебет плачущих птиц, Палые листья стали цветами. Грусть гнула к земле гибкий тальник. Зрелая шишка таилась в хвое. От взмахов крыльев улетающих гусей замер отсвет Луны. Медведицу в берлоге неба грызла скорбь по листовому покрову. Во взоре опадания ожила зависть к свободе. Без разлук и встреч бурундук закрыл закрома. Лису грела радость мышей. Наугад в неизвестность кружила сужая хвоя, переливом расцветок спорила с радугой. С перепутья в прошлое лето сошла мечта, слякотью звёзд ступало ненастье. Листопад до крови колол шипами ожиданий. Между замерзанием и засыханием танцем топтал грязь невзгод, сны тревожил явью. Под гнётом студёных увяданий, в снежный покой одетый перевал уповал на оттепель жизни. В свежем дуновение перемен, осенённое быльё выдохнуло надежду. Вздохнула облегчённо душа тайги, в каждом пожухлом листочке, билось сердце цветущей весны.
Сумерки дум
На вершинах снег рассеял свет зари ушедшей в серые тени, ночь заблудилась в звёздах. Нерасторопная Луна задремала у изголовья венчика цветка. Из трещины неба сумерки опустились на скалы, душа раскрыла глаза. В недвижном тумане по чтилищу скользили ведомые птицы, чудились изломы чудес. В венце могущества путеводный валун, в виде филина-старика копил силу духа. Дремлющим оком глядел на плесневелость сознания. Отвращал бедствие, дарил провидение. Стоял стеной между злом, выводил из западни обид, являл свободу. Капля за каплей не спеша таял врачующий раны ледник. Мерцала грёза сомнений в мираже забывчивости. Время рассвета отмерял крик кукушки. Оберег сжал каменный клюв, связка из лент застонала от застенчивой ласки. Поверив в мечту, расступилась тьма ясной тропой искать счастье. Чуя очарование на крыльях взлетевший ветер очнулся в лепестках кашкары. По закоулкам памяти гуляло гулкое эхо. Расцветала тайга чарами яви, в росах искупалась заря. Накопив в сердце досаду, на проталине дум разбитое бессонницей Солнце глотало ревнивые слезы вечности. Таинственная жизнь тайги проплывала мимо, оленец уподобился светилу через мудрость зимующих синиц.
Преломлённые всходы
Луна погрязла в когтях Большой Медведицы. Страшась одиночества, Солнце распалило огонь в брюшине неба. С продрогших камней облетел оцепенелый мороз, в талом снегу проснулся посев. Лицезрение гибели отступило. Затрепетали туманные сеянцы облаков над неоплодотворенной горой. Силой мысли ветер по наледи выметал время, разбирал каждый орех, наискось высевал дождь. Косогор наполнился водой, насквозь промочил защитную кожу зерен. Поглотив свет, менялась внутренняя пустота тела, корни вросли в тёплую почву. Зародыш усилия воли не сгубил в материнской утробе. Отдохнув в тиши, тлел упрямо дух проростка, судьба глотала воздух, ум будоражил сердце. Завязь чувств сложила суть стихий в восторг бытия. Проснулись посевные смыслы. Отпрыск вырвался к тоскующей по цветам весне, хранительнице жизни. Взлетели кеклики за мошкарой на нектар земных звёзд. На душистой поляне медведь прикорнул у берлоги. Обманчивое бремя Солнца лелеяло всходы преломлённого счастья на одичавшем пустыре вечности.
Звучание бытия
Заря сникла, белела окрылённая Луна на нетающем одеяле снега. В край утёса стучала мимолетная морось. Опавшая хвоя осела на мель, ручеёк смыл гусиный след. Повеяло свежестью утра. Росой распахнулась тропа. Ветер летел по течению судьбы, эхо кричало в разные стороны. Меняло направление, несло сквозняк удач навстречу неизвестности. Искало вольный путь, во сне бродило, обходило камнепад, от усталости падало в щель. Отдыхало от ран, возвращалось назад, водило по кругу рождений. Шло сквозь писк и грохот, наталкивалось на случай. Отражала надрыв ума, бесконечно тянулось. Теряло надежду в отклике тишины, отображало звуки бытия, развёртывало сущность жизни. Падало в оковы молчания, обычностью касалась время. Признавало смерть за намёки жизни. В нелепостях не затухало. Губило скрипы в душе, укрепляло чувства, возвращало поступки , отстранялось от невнятного шума. Искало опору в ощущении эмоций. Играло сознанием, отзывалось мечтой. Отдача голоса перекликалась с тенями истинных вещей. Говорила голосами предков, повторяло отповедь памяти. Узнав смысл исходящего звука, зычно ревел изюбр, стая волков полюбила охоту, сердце съёжилось, вечность застыла.
Незыблемость скалы
За незыблемый утёс упала всесильная Луна. Взошло вездесущее Солнце. Дождь тоской омыл снег лежняк. Поток размыл камни, разбил скалу гордости. Веялица бытия сгубила личную истину. Волк грыз кости лося. Над орехом кедровка душе несла пустые хлопоты. Смолой истекла завируха в сердце, крылья устали. Мучили мысли об голых делянках на непокорённых вершинах. Заботилась о плоти тайги в прахе. В поте и слюне ценила дело днём и взяла в пестуны лучи Солнца. Ночью сделала образцом здравый смысл Луны. Во власти стремления пришёл в порядок ум. Воля позволила взлететь на пики безлистных хребтов, расселить кедровые семена в трещины замшелых голыцов. Роса поила посевы в духе жизни, птица-сеятель ветра вновь обрела основу в рассеянных чувствах. Скупые всходы надежд сошлись с плодородием неба единой сущностью в вихре времен года, возделанные звездами дали щедрые плоды. Обретая истинную свободу, мудрая суть о прожитом судила не по урожаю зла, по самосеву зародышей уберегающего раскаяния.
Осознанный риск
Над звёздной берлогой гадала Луна. С хвои срывались капли живицы. Азартный оленец стремился в мир опасных событий. Шёл через камнепады и лавины, обвалы и трещины, селевые потоки и паводки, водопады и туманы, ураганы и грозы. Рискуя чуял резвость души. К избранной цели пробирался через тревогу, страх, сомнения, усталость, леность, тоску. Опасался холода, духоты, ослепительной яркости, нехватки воздуха, истощения. Гора воспитывала выдержку, смелость, упорство, лихость, терпение. На стыке вечностей избавляла от недостатков, освобождала от суеты. Пропасть Вселенной давала ощутить силу воли, осознать слабость. Не изводила сердце, погружённое в покой, теряла злоб. В борьбе с преградами познавала желания. Мечта ждала рассвет взросления. На высоте оценил смелость, которой пренебрёг внизу. Спускаясь с вечных льдов в долину, вновь чувствовал весну, заново радовался запахам земли, волнению цветов, не заметных в привычных буднях. Планировал возможности, когда шанс выгоды превышал затраты.
Сведущее видение
Закат погас, лучезарную мечту затёрла мгла. Безумным проблеском в очах ожили грёзы ночи. Внимало отсутствие смутное сердце в пределе яви бытия. В дыхании жизни разум стал рабом воли звёзд. Семя слезы внутри ока стало больше утёса. Крылатое дуновение лучами стремления перелистало цветы неразделимого угодья. Птах спрятал душевный мотив в дупло дерева предела. Выживал ради борьбы вечной и смертной премудрости. Не верил глазам, чудилась пустота Вселенной. Небо осознало силу, сдвигающую мысли, испытывало утробу страстей на связь мрачной лжи с искрой истины. Потаённое днище нетленного духа учуяла выползающая из сна Луна. Вспыхнул всполох сущностью света, надежда прорастила ущерб сути сверху вниз. В сознании шелохнулся росток сомненья, потусторонняя реальность вела наглядные знамения туманов в творёный мир ураганов. Проницательным взором гроза узрела неприступный огонь в скорлупе туч. Завидев тень молнии, небо скользнуло по Млечным ухабам. Зажжённый в сведущем видении навык поплыл снизу ввысь к изъянам бытия. Питаясь страстью, зрела мера обмена, яма цвела дарами. У края дремоты объятая тьмой заря грела рассвет, наяву Солнце вылупилось из яйца.
Минутный передых
Рябчики изнемогли летать, снежил ветер. По течению туч качалась гроза, молния жгла сумерки, звёзды искрились. У скалы истлел туман. Соком налился ягель, зазубринами расцвёл шиповник. Тайга глянула на отдых изнутри. Искра тронула золу очага, грелось простуженное сердце, мерк рассудок. Олени столпились у дымокура, медведь терзал падаль. Явив миру себя, Луна укрыла неотступной тенью сущие сны, поощряла жизнью, карала гибелью. Под гнётом ошибок обезумела вьюжная память. Из небытия пробился восход ума, из маеты родилась душа, из камня плоть, из росы очи, из раскаяния мысли, из зрения смысл, из зари кровь. В веру пустило корни сознание, надежда питала мечту, в воздухе зрела отрада. Простор забыл безудержность времени, дрогнуло сочувствие в слезе. Вспомнив схватку с судьбой, сжался в ком передых. Усыпив бдительность, покой устроился в медовой ловушке первоцвета. Разбудила отдышка. С оголённых чувств до проталин рассудка вернулась Луна, поднимать в равноденствие обнаженное Солнце.
Венец восприятия
Утром Луна на макушку одела венец туч из тоски о прошлой жизни. Заснеженной бурей осыпались лепестки кашкары в чувственную стихию. В отблеск зари скользила от испуга лиса, тужила куропатка. По пороше лоси шли на зимовку. Лоно матери опустело, внутри чума качнулась люлька с младенцем. Выше головы вне тела явилась восприимчивость. Дитя заметил в ореоле знакомые звёзды от возникновения до распадов миров. Думал животом, дарующим страдания, воображал всеведение. Россыпь сеялась в гниение, восставала в нетлении, сыпалась в немощи, росла в силах. Осознание сжигала огнем, студила льдом, уносила ветром, ранила лучом, на время останавливала понятие. Разум стонал внутри сердца, незримыми очами взирал в душу. Снилась борьба за выживание в истраченных буднях. Выше бытия сияла необъятность мысли, ум сжал забывчивость. Малыш биение переживаний ощутил в висках, плотью усвоил успех, разбудил органы чувств. В негасимом пламени коптился чайный котелок, висящий на цепи над костром. Упала игольница из кости. Свадебный нагрудник зазвенел лучезарными подвесками о вставки из кожи. Обрамление Солнца прояснило будущее в едином вздохе настоящего.
Очаг чувств
Во тьму ворвалась заря, задохнулась Луна в лучистой петле Солнца. Потускнел родовой олень в россыпи звёзд на летучей стезе. Насмешкой судьбы рухнула пустота на ковёр из листьев. Вопреки унынию туча сошла с разъевшего болью рассудка. Росы на горы упали метеорами, созрел рассвет. Вдохнув угар, ветер вздул искру в опавшей золе, полыхание породило борьбу различий в очаге нетленных чувств. Всполох желаний оживил эмоции сердце, факел страстей будил душу. Дым согрел настроение, уголь кипятил чай в котле. Сочетая гордость и стыд воли, воздух омолодился, к злости добавил доброту. Исконный огонь, мерно вспыхивал и угасал, приносил гибель лжи, просветлял суету впечатлений. Зажигал ощущения. Прояснял точность осязания, слух, вкус, обоняние, зрение, догадку. Очёс наития явил суждение, в чаду тлело смятенное сознание. Чутьё мечтало разумом подчинить стихию света в пылу, влияющую на судьбу Вселенной. В озарение меж горем разлуки и болью утрат промозглая молния вспыхнула неземным костром осмысления.
Негасимый взор
Встретились взглядами Луна и Солнце, от огня отделился свет и стал догонять время. За далёкой тучей узкая тропа терялась среди камней. Расщелина жалась к скале. Мечтая стать мотыльком, трепетал лист на ветру. Испив до дна условности яви, не до сна стало птичьей натуре летевшей вслед за лучом. Во тьме искала путь в незакатный блик, воля изменила тени перемен. Надежда рухнула, охладел задор души, взгляд потух в вечной молнии, от края до края изгоняющей мрак тоски и наполняющей взгляд прозрением. Оперением неведения запалила зачин искры в сердце вездесущей свечением разума, истребляющей невежество. Настигла Луну, вбирающую отсвет в намерение чувственных и умопостигаемых миров. Поймала незакатную звезду, сводящую с яркости истиной в образах. Встретила Солнце, умеющее закрытым зрачком видеть сокрытые эмоции. Вне мерцания возникала, питалась, росла к возведению. Из плена невзгод рвалась мыслить и поступать в соответствии с личными желаниями. В пылу излучения озарённый разум жаждал неувядающего блеска и просветился нетлением. Собрав урожай плодородной сущности в схожем чутье, негасимым внутреннем взором сочинял счастье ушедших дней.
Живая воля
В очаге стеснённом золой искра извечного света теряла мощь. Грозовой ураган обогнул отчаянье, истлел холод, туча тащила Луну. Солнце в зенит простёрло лучи лицезрения. На тропе по бересте краснел муравей. Ручей играл плавниками рыб. Подсчитав заслуги и промахи, сезонные птахи вспорхнули в поток времени. В ветре, в воде, в огне олень охотился за силой воскресить душу. Невидимую, неосязаемую, не приобщаемую суть чуял сметкой. Неуловимая сущность сторонилась внешних чувств. На мысль опиралось упорство до напряжения, решимость до истощения. В гнёте наваждений копил усилия управлять эмоциями. Опираясь на терпение, избегал гибели. В складе разума, манерах, поступках не падал духом. На земной прах взглянул очами небесных уз. Одинокая слеза на щеке верила в мечту, хранить живую волю смелого сердца для связи с сознанием. В сонме звёзд свет озарил тьму, мудрость победила глупость, по значимости установок истина вела к жажде жизни. Усилия познания обращать на на себя и окружающий мир.
Проницательность
Тускнел блеск очей у звёзд, туман ушёл за мечтой. В лоне туч созрела Луна. В изголовье неба морщила брови заря. Вздрогнули цветы, сутулился зыбкий лёд, ночь погрузилась в пустоту небытия. Инстинкт спутал изнанку сознания. Зола жгла сомнения, струился дым костра, мошка плясала по жухлой лощине. До мозга костей пронзила проницательность утра. Из прошлого рос страх, толкал свершить неверный шаг. Пояснение случайности боролось с тенью судьбы, ум копался в предрассудках. Смотрел в чувственную тошноту сердца. Взором искал знамения, одобрял задачи на жизненной тропе, сном предвидел грядущее. Гнулся под ветром скитаний, тратил силы, слушал шёпот эхо, внимал крику внутри, интуицией выбирал путь. Совет мысли, опирался на опыт души, следовал за чутьём, обманывался в суждениях. Марево заблуждений скрывало причины невзгод. Олень вернуться в озарение чувств, узрел знак смётки. Расчётное время вместилось в миг, растянулось на целую значимость вечности. Наитие вдохновило рассудок. Нутром осознал, лучше взирать вперед, не оказаться позади уходящего стада. Судьбоносное Солнце обратилась к земле с разумной надеждой, кочевать изо дня вдень за догадкой.
Времяпровождение
Хвоя замерла, Солнце ползло череду снов. Сумрак окутал горы. Ветер окинул взглядом лощину, поднял вереницу гусей в начало искать конец. Поток мировращения смыл след от ступни. Знамением мига семя тишины упало на твердь. Олень сбросил ветки рогов в невозвратное прошлое, сменил внимание с забот на досуг. Медведь отдыхал от неохот. В тени покоя шёл от низкой дали к высшей, в промежутках терял мысли. Переживания сужали и продлевали минуты, вертелись по кругу. Покидая годины во сне, смысл думал о вечности, нерадивость о разрыве мгновений. Ум жил праздным воображением. Сезон вздохнул в сердце мечту о незыблемом возвращении времен года к жизни. Опережая забавы, Звезда утра ждала первый снег, снегирь уселся на голую ветвь измерять чувства в душе. Бесцельное время, летящее в обратную сторону удовольствий, не исправлялось занятостью. Расслабляясь от непринужденности и освобождаясь от исконных зароков, Луна наложила заклятие численника на волю огульного сознания непостижимого бытия.
Колыбель зарниц
Солнце простыло сонливостью, очнулась Луна. Икнула туча, вытрясла град на пик утёса, радуга взмыла. Волнение ручья взглянуло очами звёзд, веки подернуло льдом. Инеем мерцала хвоя. Мёрзлый цветок растерял лепестки, ягель иссяк, осердились звери. В уме повторяя имена родственных гор, воздушный олень встретил танцующую грозу. Вызвал на помощь непреклонную скалу. По чести клыкастой горе, что позволяет, подниматься на её высоту сбросил рога в кучу нерушимых валунов. На перевале пучок шерсти очесал о ряд вросших в грунт костей. Пик принял дары, впустил в кучево-дождевую колыбель зарниц. Молчал гром, молния осветила простор. Зародыш огня вдохнул пыл, вспыхнул пламенем страсти, гнулся между небом и землёй. Жар затронул плоть, волю распалил. Олень не сгорел, изменился в лице, всполохом искр увенчал голову. В пылкой груди отблеском радуги закалил сердце. Мерцанием запёк гортанный рёв. Взору открылось вместилище счастья вблизи горизонта, влияющее на неуёмную судьбу. В сияние луча оттаявшего Солнца склон поросший тайгой, стадо защитил от разъярённой стаи волков.
Необратимость безвременности
Закатный луч Солнца клонился в смутный сон, тени сбежали, цветы увяли. Звёзды стали подобны семенам одуванчика. Волк слышал шорох поступи в рядах черепов медведей, заметил грядущее, сменил ожидание. Лось искал исток необратимости, нервным шагом стареющий рок истекал вспять. Старался наверстать потерянный промежуток, побрёл по обратному пути от гибели к рождению. Оказался лосёнком, заслужил сердце младенца. Помнил смысл жизни прошлого, не влиял на пережитое. Исступлённо ступал за предел времени, удалялся от судьбы. Поток вечности уносил мысли, в пучине забвения сжигал надежды, поглощал личный смысл. Отчаялась плоть киснуть в пагубе, освободилась от уз ига, в напряжении воли польза и досада стали сутью сознания. Лживо желалась над прошлым власть. Память возвращалась, с иного света доходил знак. Забытьем очищал рассудок от истекших впечатлений, обморок исцелял сном. Утраченные и воплощённые мечты вели к настоящему. Кочующий из будущего мгновения оленец обратился в Луну.
Слепое чутье
Солнце подмигнуло Луне. Заря тускнела над кольцами из камней. Объятое сумерками сознание обмякло. Сродство с небом таяло в капле росы. В отблеске синевы нерестился туман, шип пустоцвета тянулся к лучу света. Волком раненый олень не покорил жизнь, воплотился в сияние. Падучей звездой скатился в ущелье. Не заметил зрячую явность и заснул в поле личного зрения. В лучистых очах плясали цветоносные луга, искры бытия пронзали тело. В уме звучал отголосок эхо. Слепозрение созерцало невидимые завязи иных сухоцветов во внутреннем взоре разлукой разорённого сердца. Не видя решение, рассудок ошибки объяснял сглазом. Память предчувствовала, воображались смутные намеки разбудить желание и волей растревожить сон. Уходил из незрячести в ложное доверие, наваждение качало на ветру. Вобрав в восприятие мудрость, росла, цвела, плодоносила душа. Гнёт невнимания учил осторожности к миру. Вёл нюхом, слухом, шестым чувством сквозь тьму препятствий. Слепое чутье советовало не натыкаться на пороки. Сокрытым оком узнавать зрительные образы путеводных норм. Прозрением разума предсказывать поведение диких животных и нащупывать собственную судьбу.
Пища мыслей
Из праха истины поднялись небо отец и природа мать. Олень не знал, откуда пришел и робел утерять бессмертие. Ел грибы дающие начало жизни. В жажду и голод не вкушал падаль, дающую низость страстей распада сознания. Стойко продлевал существования. Мыслил не насытить тело, напитать разум. Без приправы казалась безвкусной снедь. На выпасе лизал соль от сглаза Луны. Из камня выжал рассол, закусил мхом. Внимал телу, желудок стал органом рассуждения, ум не усваивал еду. Вышняя пища дала внутреннее здоровье для созидания незакатной судьбы. Сердце черпало звёздное лакомство, дух нуждался в любви. Голод поддерживал волю, свобода заняла рабство, раздумья мечты, дыхание вселенную. Обладающая тленной оболочкой душа получила власть вечности. Вкус яства смаковал во сне, как наяву, не насыщал плоть. Глотание слюны не сохраняло от погибели. Продуктом мышления стала мысль, принимающая облик плана и смысла. Ветер гнал пыльцу цветов, время, проведенное под Солнцем, в срок жизни не входило.
Бремя бытия
Снег стаял, волны туч вздыбились над дедами на деревьях в колодах. Сущность истины сокрылась в утробе грозы. Из дождевого отчаяния вынырнула Луна гадать по сну наяву. Сморщился туман, Млечная тропа проросла грибами. Серёжки тальника опали врознь в озёрное отражение. Познав сиротство, эхо уныло шептало беспризорные имена ветра. С хмурых скал скользили камни независимо от сознания, не зачатого оленёнка. Замялось бесплотное время в петле невесомой пелены. Призрак зарождения не знал, что счастья нет в отсутствие смысла. В утробе зародыш взором чуял мирскую суету. В иной пустоте исполненная надеждой, душа вздохнула, тлела прозрением. Мысль зрела в выражении сути не сказанного, видимость проросла из небытия. Безначальное отсутствие роднило бодрствование разума. Чувства прониклись ощущениями. Не зная, увидит ли её Солнце, Звезда Вечера послала судьбу Звезде Утра. Привязанный к нарождению рассвет огнём озарил в чреве ночи плод мышления. Воля духа согрела тело воззрения. Ухватившись за истину света, мужало сердце грудничка в лучах Солнца. Обратив взгляд внутрь себя, из обратных начал сущее творило бремя на оборотной тропе бытия увековечить грядущее.
Сухоцвет бессмертник
Поутру золотился шишкой кедр, ветер дрожал в хвое. Луч Солнца озарил свиязь жаром чувств. Вспоминая сны, очнулись былинки цветов печальными знаками судеб. Пылало сияние рассвета, отлётные пищухи покрыли голые ветви осин. Заливая светом ущелье, Солнце зацепилась за тучу, наступила пята слякоти на семядолю кашкары. Порывистая стужа пронзила мглу сорочьего гнезда. Снег теребил сердце цветка, загустел цветочный нектар. В небытие канула осока, очнулись сугробы, склонились сухоцветы к стебелькам Саган-Дайля. Сплетённые в охапки и скрученные в выпуклые формы лепестки издавали ягодный аромат с медовыми нотками. Сохранив изначальную основу живости, увядшие бутоны несли смысл зыбкости бытия, воссоздавали силы вдогон к дальним переходам. Мудрость узоров крепила близость с высшей силой звёзд. Подобно светилу морозник украсил венцы на скальных отрогах, дарил продление живучести в голод. Случай связав с намереньем сухой букет душистого багульника дал переправу меж миром времени и вечностью для душ ушедших и приходящих вновь. Останавливая взлетающие во-вспять сезоны, подснежный бессмертник сохранял вечную окраску запоздалой оттепели Луны.
- Вечно убегающая даль
- Гордость денной Луны
- Раскрытый во времени ветер
- Сила Млечного Солнца
- Росный нектар жарков
- Тепло лучистой надежды
- Разворот тесного времени
- Дождь цветочных лепестков
- Кочевые гнёзда звёзд
- Звезда кочевой судьбы
- Лунная колыбель души
- Горизонт окрылённой мечты
- Лучистая радость рассвета
- Золотая тень равноденствия
- Отсвет заоблачного очага
Читать книги о Тофаларии
В добрый путь
Спасибо вам за прогулку. Русин Сергей Николаевич
